oblaka

ДАЛЬШЕ! ДАЛЬШЕ!

Услышал по радио мелодию из шестидесятых. Роя Орбисона. Солнечная, чувственная, счастливая музыка. Чудо раннего рок-н-ролла. И тут же подумал: если бы вокруг звучали только такие песни, насколько бы меня хватило? Разве Моцарт был не само совершенство? Но после него были Бетховен, Шуберт, Шуман, Брамс, а после них — не отменяя их — столько всего другого, нового, небывалого. Не всегда лучшего — это надо понимать. Но жизнь не может и не должна остановиться. Дальше, дальше! Куда? Вперед? Вверх? Вниз? Вкривь и вкось? Это как повезет. Но не останавливаться, не сидеть на цепи прошлого, чтобы и оно, это прошлое, могло двигаться вперед.
Что вырастет в будущем году — Бог знает. Увидим и попробуем прожить это как можно лучше, как можно честнее и полнее. В дорогу! С Новым годом!
В первом комментарии, если хотите, та мелодия, которая с раннего детства обещает эту дорогу — немыслимую, невероятную, волнующую и с хорошим концом. Который тоже никакой не конец, разумеется. И да, я помню, в какое время она была написана.
nux

РОЖДЕСТВО. ДАВАЙТЕ БУДЕМ ВМЕСТЕ

Поклонение магов — так это называют на Западе. А раз маги — значит волшебство. И вот оно. По костяным горам, вырезанным искусным китайцем, под пальмами и апельсиновыми деревьями, под аквамариновыми облачками, в ущельях и ложбинах движется процессия, чтобы поклониться младенцу Христу. Они движутся аккуратно и точно, как в настольной игре. Три царя, три главных героя во главе процессии — кто они? О, это интересно. Это самые заметные фигуры современного художнику христианства. Византийский император Иоанн VIII Палеолог, константинопольский (то есть, православный) патриарх Иосиф и юный волхв-флорентиец — Лоренцо Великолепный, католик. Волхвы — три вестника огромных пространств, три эха многоликого мира. Рождество — это не «праздник в узком кругу», не деление на своих и чужих. Рождество — это когда мы все вместе: звезды, волы, олени и зайцы, цари, пастухи, католики, православные, армяне, лютеране, все человечество. Посмотрите, сколько разного народа на волшебной фреске Беноццо Гоццоли. И как ему нравится отличать одного от другого и соединять в единой процессии.

С наступающим Рождеством!

Collapse )
wizard

ЧЕЛОВЕК КАК БЕСТИАРИЙ

Выходишь из автобуса или из метро, а снаружи маленькая толпа, толпица пассажиров, которым надо войти и ехать дальше. Плюс хорошо бы занять удобные места. Поэтому они встают стеной и даже вроде бы не видят, что другие пассажиры выходят. Некоторые, не дожидаясь, начинают проталкиваться внутрь, глядя сквозь выходящих, точно сквозь стену. На секунду, даже на четверть секунды эти разные люди превращаются в маленькую отару, и взгляды — при всем многообразии воспитаний, образований, привычек — окосневают туповатым упорством, неспособностью думать шире текущего момента, выше инстинкта-интереса-мотива.

А тебя — на ту же четверть секунды — снова озаряет открытие: вся дарвиновская цепочка, все отдельные этапы эволюции, все существа с разных ступеней лестницы записаны в каждом из нас. Да, записаны, как треки на диске и готовы проснуться-включиться в любой — нет! в особый! — момент. Все эти бойкие инфузории, рыбы, земноводные, все ящеры с раскосыми и жадными очами, агнцы и бараны, волки и псы, бабуины и неандертальцы. Проснуться, сыграть свою партию и тут же исчезнуть. Или отогреться на целую эпоху и квакать, рычать, повизгивать на «вызовы времени».

И тут диво не в зоопарке юрского периода, который заложен в каждом, точно набор бомб с часовым механизмом. Он есть, он ждет сигнала, он готов действовать. Иной раз удивительнее, что при этом человеческое не пятится в тень, а продолжает главенствовать вопреки вызовам времени. И иногда — в редчайших, но важнейших случаях — сквозь весь этот бестиарий-в-одном-лице проступает свет того, что выше человека, добрее, божественнее его.

С этими мыслями я спустился в метро, задумчиво подошел к вагону остановившегося поезда и едва не задел плечом человека, котрый выходил из вагона. Что и требовалось доказать, грустно подумал я: кура те ипсум.
nux

ПЕЧНОЕ ПЕРЕМИРИЕ

Недалеко от работы есть пекарня, куда я изредка захожу. Это не сетевое заведение, не модное, а если судить по отделке, пожалуй, несколько провинциальное. Не кафе, но есть там несколько высоких столиков, можно даже присесть у окна и съесть что-нибудь, запивая чаем из пластикового стаканчика. За большим прилавком работают шесть-семь продавщиц, не особо молодых, не улыбчивых, но двигающихся споро, ловко собирающих заказ и каждые полторы-две минуты кричащих: «Кто следующий?» или «Вам что?».

Витрина ломится от пирогов и пирожков, от курников, рыбников, маленьких пицц, ватрушек, вертут, от печений, пирожных, тортов и трубочек. Четыре раза в день из печей вынимают новый урожай печива и перестилают прилавки теплой румяной красотой. Торговля движется бойко: выпечка добротная, не слишком дорогая, место удобное. И народ тут разный, пестрый народ.

Мне нравится смотреть на эти вымощенные большими узорными пирогами и аккуратными лодочками пирожков витрины, но еще интереснее смотреть на покупателей. Они не спокойные, тоже не улыбающиеся, пожалуй, заскочившие сюда посреди беспокойного дня. Кому нужно собрать угощение для сотрудников, кто хочет наскоро съесть кусок пышного «наполеона», прихлебывая из стаканчика обжигающий чай. Они произносят названия выпечки так, как если бы покупали в аптеке успокоительное, а потом внимательно, теплея, следят, как продавщица ловко отрезает лучший кусок медовика, берет его широкими щипцами и ловко, не срезав ни крошки бортиками, вправляет в коробку. Они так трогательно обсуждают начинки рогаликов, словно там, в тестяных конвертиках, скрыты запасы спасения и детской радости.

Здесь часто вспоминается тот страшный кусок из «Дома на набережной», где профессор Ганчук после собрания ест торт. Какое-то важнейшее, интимное, почти неприличное сообщение о природе человека, о жалких нитках, которыми мы пытаемся латать жизнь.

Но здесь и надежда: каждый найдет свою вертуту, чешскую трубочку с заварным кремом, свои чуррос или пару пирожков с капустой, отнесет в свой закуток, съест, вздохнет и станет жить дальше. Может быть, даже немного подобрев.
nux

ОБЫКНОВЕННОЕ ЧУДО

Было несколько фильмов, которые сказались на моей жизни серьезнее, чем это позволено кино. Или, возможно, именно так, как и положено искусству. Один, просмотренный, положим, сорок раз и невольно выученный наизусть до тончайшего шороха платья, до закадрового полувыдоха, подтолкнул уйти из дома и начать заново собственную историю. Другой вынудил дать клятву переступать через страх даже тогда, когда бояться вполне извинительно. А каким откровением была «Неоконченная пьеса для механического пианино»!

Теперь главное. Видя впервые фильм «Обыкновенное чудо», я не мог понять, откуда драматург, режиссер, художник и актеры знают, что со мной происходит. Это был фильм про мою любовь, только мою, никем больше не пережитую, и он дался мне так же тяжело и так же окрыляюще, как и само чувство. Ни единой фальшивой реплики, ни одного ненужного образа, ни единой ноты, без которой можно было бы прожить. «Теперь я читаю книги только про медведей», и этот голос...
Когда через много лет я познакомился с Евгенией Симоновой, понял, что не смогу ей сказать о пережитых чувствах, а сейчас, пожалуй, и сам фильм боюсь смотреть, потому что чувствовать слабее и более отстраненно не согласен.

Искусство учить чувствовать, когда заставляет поверить, что открытые нам на страницах, на полотнах, на сцене чувства — наши собственные. А ведь именно оно, искусство, показало нам, до какой высоты может воспарить или в какую пропасть свалиться наша душа, было проводником на ту высоту и в эту пропасть.

«Слава храбрецам, которые осмеливаются любить, зная, что всему этому придет конец. Слава безумцам, которые живут так, как будто они бессмертны, — смерть иной раз отступает от них. Отступает, ха-ха-ха! А вдруг ты и не умрешь, а превратишься в плющ, да и обовьешься вокруг меня, дурака. Ха-ха-ха!

(плачет)»
А это уже не кино — во всех смыслах слова.
wizard

СТЕКЛО ИЗ ПРОШЛОГО

Про сравнение переезда с пожаром, ремонта с переездом все знают. А есть еще такой жанр: наводить порядок после ремонта, вынимать вещи из коробок, протирать полки, вспоминать порядок, где что лежало. Не скажу, что это катастрофа. Но есть в этом разглядывании вещей, впервые увиденных после долгой разлуки, грусть и удивление. Вот эти пятнадцать бокалов — для кого они? О чем думал хозяин, когда много лет назад вез их домой и ставил на полку? О том, что непрерывно будут гости, много гостей, веселье, шампанское, хотя бы газировка. Ну и где вы, пятнадцать пирующих друзей? Где праздники, на которые вы придете? Когда услышу звон тонкого чешского стекла (кругом улыбки, нарядные платья, блестящие глаза)?

Или вот эти японские тарелки и изящные розетки для соуса и имбиря. Вы появились дома после поездки в Японию, когда я был уверен, что сменю ножи-вилки на палочки. Сейчас вы составлены аккуратной стопкой, сделавшись пьедесталом тривиальной терки.

А каких предметов оказалось больше всего? Никогда бы не подумал. Спичек! Почему их так много? К чему я готовился годами? Писать при свечах? Зажигать дрова в камине?

Вещи уже покоятся на новых местах, а мне неспокойно. Куда течешь ты, жизнь моя? Куда я плыву? И кто я — щепка на твоих волнах, пловец или часть теченья?
nux

ВЫСТАВКА. НЕ ПРО ПОПУ

Женщины, которые смотрят на других женщин — зрелище, порой не уступающее зрелищу самих женщин. Возвращался домой в метро. На Парке культуры подхожу к эскалатору. Прямо передо мной движется молодая блондинка, в полной мере и абсолютно довольная жизнью и собой. Не знаю как объяснить, просто чувствуется. И особый предмет ее довольства — обтянутая шелком попа, звонкая, как колокол на башне вечевой.

Существуют специалисты-музейщики, которые умеют представить скульптуру или, скажем, горшок на выставке. Найти пьедестал, подобрать витрину, фоновый материал, освещение. А среди женщин бывают такие специалисты, которые умеют сделать выставку из самой себя. Или из лучшего в себе. Вот здесь так и было. Но если вы думаете, что я хотел написать про попу, то вы ошибаетесь.

Так вот, я иду к эскалатору, впереди екает выставочный образец, а сбоку движутся люди, которые меня обгоняют. В том числе вижу краем глаза девушку, которая тоже вполне себе экспонат, но при этом не терпящий другие экспонаты. И она смотрит на вышеописанное шелковое еканье безо всякого удовольствия. Да что там, прямо неприязненно глядит. От такого взгляда что-нибудь может прокиснуть или лопнуть. Но не сегодня. Сегодня плохой день для прокисания и лопания. Убедившись, что избавиться от раздражающего объекта не получается, девушка обгоняет и меня, и блондинку, и отчаянно рвется вверх, туда, где можно забыть обо всем суетном и наносном.

Все описанное занимает несколько секунд, но еще до того, как я достигаю эскалатора, вижу, что мимо быстро шагает молодая женщина, одетая по-мусульмански: фиолетовое платье в пол, черный хиджаб. Она обгоняет меня, потом блондинку, причем по дороге задевает ее попу сумочкой.
Я замираю: сейчас она обернется и посмотрит на довольную собой и жизнью красотку — как? Презрительно? С осуждением? Сдержанно? Все эти варианты я успеваю просчитать за доли мгновения, пока не вижу лицо мусульманки. И вот поворот головы совершился, и — о чудо! — прекрасный, приветливый, извиняющийся взгляд. Совершенно добродушный и искренний.
И если все увиденное напоминало стремительно движущуюся выставку, то это выражение лица было как раз той картиной, ради которой эту выставку стоило посетить.