?

Log in

No account? Create an account

aum

Recent Entries · Archive · Friends · Profile

* * *
Вчера довелось коротко выступить в лектории "Прямая речь" вместе с Дмитрием Быковым и Дарьей Юрской. Не уверен, что смог достаточно четко выразить мысли, которые важны для меня и (уверен в этом) были важны для СЮ.

Последние годы СЮ жил с ощущением надвигающейся катастрофы. Которая для него началась с умирания театра — такого, каким его понимал и делал сам Юрский. Театра, который является средой, существенно влияющей на состояние умов в стране. Театра, в котором формулируются, критикуются, преображаются важнейшие идеи и ценности.

Зал на его спектаклях всегда был полон, но он чувствовал, что зрители недопонимают или вовсе не понимают послание его спектаклей. Полный зал в отсутствие зрителя — как это понять? Как с этим жить? Между прочим, я своими ушами слышал, как две дамы, выходя со страшного Reception, обсуждали, какой молодец Юрский и как хорошо выглядит для своих лет.

Изменилась социальная роль зрителя. Тот зритель, который шел на "Идиота" или "Горе от ума" в БДТ тех времен, когда там играли Смоктуновский и Юрский, приходил за откровением и потрясением. Он был готов и хотел понять, умнеть, меняться. Нынешний зритель приходит за имиджем самого себя. Он является в театр, чтобы обнаружить себя в роли человека передового ("в тренде"), модного, принадлежащего к людям тонким, образованным ("не у телевизора же сидеть") и желающего вращаться среди таких же достойных и прекрасных людей. Платежеспособный потребитель высокого класса — как требовать от него потрясений и внутренних перемен? Он же деньги заплатил.

Актерское искусство как наука (и волшебство) перевоплощений в современном мире под ударом. Какова ценность перевоплощения в мире, где почти не осталось правды? Где притворство и имитации тоннами льются с экранов телевизоров, из радиодинамиков, заполняют официальные сообщения власти и публикации в интернете?

Литература в том же положении. Пишут практически все, нас окружает бесконечный текстопад — одни социальные сети чего стоят. Можно писать точно, остро, вдохновенно, можно строить гениальные фразы. Но читатель готов довольствоваться и куда меньшим. Почитает ленту в фейсбуке — и утолит свой читательский голод текстовым фастфудом. Да и какой там голод. Все обкормлены всем на долгие годы вперед.

Вот чего не хватает сегодняшнему театру, искусству, кино, литературе, чтобы функционировать как прежде: им недостает зрительского и читательского ПРИДЫХАНИЯ. Того самого, которое заставляло вчитываться, вдумываться, истово искать смысл даже в трудных текстах, в сложных спектаклях, в авторском кино, в авангардных картинах. Вернется ли это когда-нибудь? Только тогда, когда привычки и принципы потребительства будут отвергнуты большинством образованных людей. Это приблизительно — когда рак на горе свистнет или после дождичка в четверг.
* * *
* * *
Сидеть долго — полчаса, час, два — где-нибудь в углу сада, жмурясь на солнце. Слушать летние звуки, несогласованные, не связанные друг с другом, но в то же время подчеркивающие, что впереди еще полно времени до конца дня: жужжание мух, басок шмеля, разделенный на коротенькие меховые легато (от одного цветочного аэродрома до другого), полеты стрижей, рассекающих небо тонкими дугами визга, призрачные звуки радио с дальнего участка, солнечные переливы жаворонка — а может, это и есть голос солнца? Более того, этот остаток дня потянется ленивее, свободнее, спокойнее, оттого что впереди еще множество таких дней. Сидеть и думать тысячи мыслей, таких же бессвязных и гармоничных, как летние звуки.
А потом прикоснуться к чему-то обжигающе-горячему — всего лишь книга, заброшенная полчаса назад и оставшаяся на солнцепеке.
Все это почувствовал — предчувствовал — за одно мгновенье, глядя на зимнее золото крестов Новоспасского монастыря сегодня на закате.
* * *
Горящих радуг след,
в стакане замерев
с водой,
ты преломляешь свет —
так преломляют хлеб —
со мной.
* * *
Мой главный авитаминоз — нехватка настоящего разговора. Существенного, личного, откровенного. Когда оживаешь в разговоре.
* * *
* * *
* * *
Умберто Брунеллески. Арлекин. 1914 г.

После лекции о масках, комедии дель арте и др. подумал. Как получается, что мы живем не бесконечной жизнью? Во-первых, потому что меняемся, то есть теряем себя прежних. Во-вторых, потому что живем только в виде самих себя и не умеем одновременно жить в виде кого-то еще. Ни в виде рыбы, ни в виде планеты Сатурн, ни в виде Айседоры Дункан. Сегодня Михаил, завтра Михаил, позавчера Михаил. Сколько можно, товарищи! Тот самый Блок, который написал самый безнадежный, самый отчаянный городской пейзаж («Ночь, улица, фонарь, аптека»), прогнал свою поэзию через десятки карнавалов. Маска и вообще артистизм — какой-то шанс выйти за пределы самотождественности, обреченной самоидентичности. Игра — или искусство? — неплохой способ улететь с планеты «я» и побыть кем-то еще. То есть, прожить больше, чем одну жизнь. Особенно в том случае, если не перестаешь быть собой.
* * *
Вспомнил вдруг, что в школу следовало приходить в белой рубашке, притом все пуговицы следовало застегивать. До седьмого класса это соблюдалось неукоснительно, а с восьмого учителям уже не хватало власти, но замечания они делать все-таки продолжали.
И это при том, что в программе значился "Человек в футляре", и преподаватели по литературе в соответствии с программой обращали внимание на чрезмерную укутанность, закрытость главного героя как на некую социальную девиацию.
Казалось бы, что дурного в расстегнутой верхней пуговице? А вот не надо! С этого и начинается распущенность! Так распоясываются! Сначала пуговицу расстегнуть, потом пошить в ателье брюки клеш, потом "битлы", вино, "Голос Америки", а там и до уголовщины рукой подать.
Помню, начиная с восьмого класса всегда расстегивал верхнюю пуговицу на рубашке, а то и две, но всегда помнил, что нарушаю запрет. Хотя, пожалуй, так было даже интереснее. И да, "битлы" не "битлы", а Пинк Флойд, БиБиСи, Библия, мистическая живопись последовали своим чередом. Выходит, важная вещь — пуговица.
* * *
На самые важные и интересные вопросы я не знаю ответов. Эти вопросы невозможно задать, настолько они интимны. Например, я не могу спросить даже у близкого человека: часто ли ты молишься? Каждый день? Это общие молитвы, которые ты выучил? Или это твоя собственная молитва? Она всегда одна и та же? Или каждый раз меняется в зависимости от того, что происходит день за днем в твоей жизни? Как ты называешь того, к кому обращаешься?
Я знаю это только про одного человека — про себя. А если такие вопросы зададут мне, не знаю, смогу ли ответить.

Но вот помню, я как-то решился сказать приятелю, с которым мы вместе заходили в церковь, что не могу заставить себя поцеловать руку священнику. И вдруг неожиданно оказалось, что и этот мой приятель точно так же сторонится этих поцелуев и ситуаций, когда пришлось бы это сделать. И после этого разговора я почувствовал, что дистанция между нами сократилась в десять раз или в сто.
* * *
Не без огорчения обнаруживаю уже много лет, что разучился ничего не делать. Не могу, как в былые годы, «полежать с книжкой», кино смотрю урывками, если только не иду в кинотеатр или не угощаю каким-то особенным фильмом гостя. Неусыпное «ничего не успеваю» заставляет проводит в занятиях выходные, каникулы, отпуск.

Даже в путешествиях вечно занимаю себя фотосъемкой и записями в блокноте, вероятно, чтобы не чувствовать вину за безделье. Вместо dolce far niente — «невыносимая легкость бытия», как изящно назвал Кундера невозможность прожить без призвания или того, что принимаешь за призвание. И это вовсе не достоинство, точнее, респектабельная ипостась вечной тревоги, которую не утолить никакими или мало какими делами. А ведь в детстве — сколько можно было пролежать на даче на втором этаже, читая книжку про растения или про микробов! Сколько часов провести на пруду, ожидая клева!

Безмятежность, божественное непонимание времени, великолепная лень — хоть зимняя, хоть летняя, — где вы? На кого вы меня покинули? И даже эти слова заменяют возможность сесть на диван и послушать, как тикают часы в тихий рождественский вечер.
* * *
* * *
* * *
Иногда находишь письмо из далекого прошлого и уже не чувствуешь себя автором. Скорее зрителем, которому показали окошечко в давно прошедшую жизнь.
Публикую не все и без указания адресата. Но улыбаюсь воспоминаниям который день.

IMG

IMG_7555


Дорогая!
Пишу тебе это письмо без всякой надежды на твое снисхождение. Ведь как может рассчитывать на снисхождение тот, кто ведет себя так по-свински, растаптывая чувства возлюбленной, как окурки папирос, плюя ей в душу, словно это не душа, а полоскательница или помойная ямка?!
* * *
Когда приезжает в гости дочь, она непременно успевает поиграть с меховым Тоторо, подудеть во все дудочки, постучать по «музыкальной жабе», деревянной игрушке из Индонезии, угоститься всем вкусным, что есть в доме. То есть, устраивает себе детский праздник, в котором пробует на радость мои вещи.
Как в те годы, когда, приходя к кому-нибудь в гости, все мы с повышенным интересом играли в хозяйские игрушки, усиленно наслаждались здешним угощением, вдыхали запахи чужого дома. Но даже если не было никаких игрушек или угощений, все-таки другое — это всегда интересно. И не только в детстве. Поэтому перед праздниками желаю всем нам жить в открытом мире, не замыкаясь ни в себе, ни в стране, ни в привычках.
* * *
Вы замечали, что в кануны больших праздников людьми овладевает желание обновления? Нет, дело не в подарках, елках и мандаринах. Там и здесь в толпе видишь женщин, которые несут кто плед, упокоенный в прозрачном пластиковом кофре, кто ручную кофемолку, кто две-три бумажные сумки с обновками. Мужчины тащат новые люстры, наборы инструментов, увернутый в пленку карниз под новые шторы. Приглядишься и заметишь, как людские волны несут куда-то лодки, щепки, пену покупок, втягивая под землю, бережно пронося в трамваи, туда, через снег, в комнаты, в тепло, в будущее.
Как бы хмуро ни глядела действительность, какое-то иррациональное, женское, поверх резонов возникающее предчувствие перемен влечет нас хоть что-то изменить в окружающем пространстве. Протоптать дорожку для хорошего, застолбить место надежде: раз в ванной новый коврик, значит, не все пропало, может, как-нибудь и обойдется. Как-нибудь переживем.
Так думал я, таща из лавки с восточной экзотикой огромный фонарь, в котором можно зажечь свечу или лампаду. В конце концов, через пару дней Рождество. И правда, свеча в фонаре так осветила стены в маленькой комнате, что даже я что-то почувствовал. Переживем. Конечно, переживем!
* * *
В «Икее» множество предметов, которые кажутся муляжами. Деревянные полки, которые кажутся сделанными под деревянные полки, ножи, чем-то напоминающие настоящие ножи. Здесь даже пластик кажется подделкой — чем-то, созданным из того, что еще дешевле подлинного пластика.

Видел сегодня на кассе молодую пару, которая закупила полную тележку таких муляжей: толстенькие свечи, похожие на компьютерную графику, елочные шары, имитирующие стекло, но точно не стеклянные. Больше всего рассмешили два цветочных горшочка, изображающие цветочные горшочки. В них была ненастоящая черная земля, из которой грустно торчали смятые хвостики, напоминающие посудные ершики, но напоминающие плохо. Хотя, вероятно, были задуманы как новорожденные елочки, забеленные шведским инеем. Мужчина взял в руки горшочек с ершиком и гордо поглядел на него.
— А мы батарейки к ней взяли?
— Кажется, взяли, — ответила жена, — посмотри.
— Надо еще взять.
Мужчина сделал два шага в сторону, взял со стойки обойму золотистых батареек, на сей раз весьма похожих на батарейки, а также на патроны для мелкокалиберного пистолета.
— Огонь, — сказал муж удовлетворенно и бережно поставил ершик на ленту. — Настоящий огонь.

Ни муж, ни жена, к счастью, не заметили моего беззвучного смеха.
* * *
* * *
Тбилиси. На кухню с террасы влетел шершень и бьется в стекло, грозно треща крыльями. Беру махровое полотенце, осторожно обхватываю шершня и выпускаю наружу. Шершень улетает. Интересно, как он понимает это событие?
То есть, никак не понимает, конечно, но в этом непонимании, возможно, заключено самое живое отношение к жизни и ее движениям. Таким как судьба, например.
* * *
* * *
Фильм "Касабланка" я смотрел раза три. И всякий раз в той сцене, где французы начинают петь "Марсельезу", на глаза наворачиваются слезы. Во-первых, это пение — бой, который французы дают фашистам. Проигравшие французы — победившим фашистам, добавлю. Но в этом мгновенном порыве, в этом музыкальном жесте — вся сила сопротивления. Во-вторых, у "Марсельезы" есть постоянное свойство распрямлять спины и поднимать приунывшие носы с подбородками. Так что в этом месте я всегда испытываю патриотическое чувство. И буду испытывать, хотя я, мягко выражаясь, не француз. Потому что мой патриотизм на стороне добра, которое не пасует перед злом, где и когда бы это не происходило.


* * *
Все-таки в популярном изречении "Если ты такой умный, почему такой бедный?" есть очищенное, дистиллированное жлобство. И все, кто цитируют его для других и для себя, сослепу и по бессознательному сговору не замечают очевидного. Когда оно появилось? Тогда же, когда вошло в обиход "успешный" в значении "добившийся финансового (карьерного) успеха"?
Помню, на работе рядом сидел молодой человек, которому в какой-то момент я сказал о пошлости слова "успешный". Он посмотрел на меня с недоумением: телевидение, интернет-сайты, глянцевые журналы, бизнес-издания и тренинги личностного роста со всех сторон внушали, что успешным быть необходимо.
— По-вашему, Иисус Христос был успешен? — спросил я его.
— Конечно, он же добился того результата, к которому стремился, — бодро отвечал мой сосед.
* * *
из Песен глупого медведя

Перечислю известные факты:
море нежилось в пенно-исподнем,
мы доплыли до бухты Барахты
и сбежали на пристань по сходням.

Мы увидели светлый пригорок,
на вершине — тропический город.
Как удачно сошли мы с яхты
В самом центре бухты Барахты!

По кривулинам синих улиц
вышли мы на главную площадь,
где с волнением натолкнулись
на отель «Манящая лошадь».

В этом доме мяукали двери
и звонок то и дело чирикал.
В номерах разумные звери
Песнь песней мурлыкали дико.

В том отеле мы поселились
и немедля в него влюбились.
Что за радость, думали, — ах ты! —
оказаться в бухте Барахты!

Но уже на другое утро
начались престранные вещи!
Капитана обсыпали пудрой
так что он потерял дар речи.

А к старпому вселилась нерпа,
и на боцмана прыгала клуша,
плюс у мичмана сдали нервы:
наплевал ему страус в душу.

В чемодан несчастного кока
ежик вылил три литра сока.
И к концу двухнедельной вахты
мы уплыли с бухты Барахты.

По Барахты чудесной бухте
с той поры много лет тоскую.
Если не какой-то главбух ты,
то поймешь мою грусть морскую:

Снятся мне по ночам те карты,
на которых нет бухты Барахты.
* * *
* * *

Previous