?

Log in

No account? Create an account

aum

Recent Entries · Archive · Friends · Profile

* * *
* * *
Было несколько фильмов, которые сказались на моей жизни серьезнее, чем это позволено кино. Или, возможно, именно так, как и положено искусству. Один, просмотренный, положим, сорок раз и невольно выученный наизусть до тончайшего шороха платья, до закадрового полувыдоха, подтолкнул уйти из дома и начать заново собственную историю. Другой вынудил дать клятву переступать через страх даже тогда, когда бояться вполне извинительно. А каким откровением была «Неоконченная пьеса для механического пианино»!

Теперь главное. Видя впервые фильм «Обыкновенное чудо», я не мог понять, откуда драматург, режиссер, художник и актеры знают, что со мной происходит. Это был фильм про мою любовь, только мою, никем больше не пережитую, и он дался мне так же тяжело и так же окрыляюще, как и само чувство. Ни единой фальшивой реплики, ни одного ненужного образа, ни единой ноты, без которой можно было бы прожить. «Теперь я читаю книги только про медведей», и этот голос...
Когда через много лет я познакомился с Евгенией Симоновой, понял, что не смогу ей сказать о пережитых чувствах, а сейчас, пожалуй, и сам фильм боюсь смотреть, потому что чувствовать слабее и более отстраненно не согласен.

Искусство учить чувствовать, когда заставляет поверить, что открытые нам на страницах, на полотнах, на сцене чувства — наши собственные. А ведь именно оно, искусство, показало нам, до какой высоты может воспарить или в какую пропасть свалиться наша душа, было проводником на ту высоту и в эту пропасть.

«Слава храбрецам, которые осмеливаются любить, зная, что всему этому придет конец. Слава безумцам, которые живут так, как будто они бессмертны, — смерть иной раз отступает от них. Отступает, ха-ха-ха! А вдруг ты и не умрешь, а превратишься в плющ, да и обовьешься вокруг меня, дурака. Ха-ха-ха!

(плачет)»
А это уже не кино — во всех смыслах слова.
* * *
* * *
Про сравнение переезда с пожаром, ремонта с переездом все знают. А есть еще такой жанр: наводить порядок после ремонта, вынимать вещи из коробок, протирать полки, вспоминать порядок, где что лежало. Не скажу, что это катастрофа. Но есть в этом разглядывании вещей, впервые увиденных после долгой разлуки, грусть и удивление. Вот эти пятнадцать бокалов — для кого они? О чем думал хозяин, когда много лет назад вез их домой и ставил на полку? О том, что непрерывно будут гости, много гостей, веселье, шампанское, хотя бы газировка. Ну и где вы, пятнадцать пирующих друзей? Где праздники, на которые вы придете? Когда услышу звон тонкого чешского стекла (кругом улыбки, нарядные платья, блестящие глаза)?

Или вот эти японские тарелки и изящные розетки для соуса и имбиря. Вы появились дома после поездки в Японию, когда я был уверен, что сменю ножи-вилки на палочки. Сейчас вы составлены аккуратной стопкой, сделавшись пьедесталом тривиальной терки.

А каких предметов оказалось больше всего? Никогда бы не подумал. Спичек! Почему их так много? К чему я готовился годами? Писать при свечах? Зажигать дрова в камине?

Вещи уже покоятся на новых местах, а мне неспокойно. Куда течешь ты, жизнь моя? Куда я плыву? И кто я — щепка на твоих волнах, пловец или часть теченья?
* * *
* * *
* * *
Женщины, которые смотрят на других женщин — зрелище, порой не уступающее зрелищу самих женщин. Возвращался домой в метро. На Парке культуры подхожу к эскалатору. Прямо передо мной движется молодая блондинка, в полной мере и абсолютно довольная жизнью и собой. Не знаю как объяснить, просто чувствуется. И особый предмет ее довольства — обтянутая шелком попа, звонкая, как колокол на башне вечевой.

Существуют специалисты-музейщики, которые умеют представить скульптуру или, скажем, горшок на выставке. Найти пьедестал, подобрать витрину, фоновый материал, освещение. А среди женщин бывают такие специалисты, которые умеют сделать выставку из самой себя. Или из лучшего в себе. Вот здесь так и было. Но если вы думаете, что я хотел написать про попу, то вы ошибаетесь.

Так вот, я иду к эскалатору, впереди екает выставочный образец, а сбоку движутся люди, которые меня обгоняют. В том числе вижу краем глаза девушку, которая тоже вполне себе экспонат, но при этом не терпящий другие экспонаты. И она смотрит на вышеописанное шелковое еканье безо всякого удовольствия. Да что там, прямо неприязненно глядит. От такого взгляда что-нибудь может прокиснуть или лопнуть. Но не сегодня. Сегодня плохой день для прокисания и лопания. Убедившись, что избавиться от раздражающего объекта не получается, девушка обгоняет и меня, и блондинку, и отчаянно рвется вверх, туда, где можно забыть обо всем суетном и наносном.

Все описанное занимает несколько секунд, но еще до того, как я достигаю эскалатора, вижу, что мимо быстро шагает молодая женщина, одетая по-мусульмански: фиолетовое платье в пол, черный хиджаб. Она обгоняет меня, потом блондинку, причем по дороге задевает ее попу сумочкой.
Я замираю: сейчас она обернется и посмотрит на довольную собой и жизнью красотку — как? Презрительно? С осуждением? Сдержанно? Все эти варианты я успеваю просчитать за доли мгновения, пока не вижу лицо мусульманки. И вот поворот головы совершился, и — о чудо! — прекрасный, приветливый, извиняющийся взгляд. Совершенно добродушный и искренний.
И если все увиденное напоминало стремительно движущуюся выставку, то это выражение лица было как раз той картиной, ради которой эту выставку стоило посетить.
* * *
* * *
Когда опадают пионы,
видишь скорость паденья
медленных весен на лоно
мгновенья.

Губ календарь, платьев
и отрывных крыльев,
сколько тебе объятий
в час утраты раскрыл я!

На беззащитном бутоне
юбок ворох тревожа,
застит сорванным ровно
брачное ложе.

В облетаньи пионов
запах цветных эонов:

вроде часов песочных
розовоточит источник.
Благоуханны перья
потери.

* * *
* * *
Когда в вазе стоят пионы, такое впечатление, что в гости пришла нарядная, небывалой красоты женщина, которая имеет в виду тебя ошеломить, а лучше влюбить до смерти. Есть в них этот шорох шелка, оттенки губной помады, запах вымытых волос: все, что нарочно устроено для волнения и в то же время так естественно, так недоказуемо, словно это просто букет пионов.
* * *
* * *
* * *
Вчера довелось коротко выступить в лектории "Прямая речь" вместе с Дмитрием Быковым и Дарьей Юрской. Не уверен, что смог достаточно четко выразить мысли, которые важны для меня и (уверен в этом) были важны для СЮ.

Последние годы СЮ жил с ощущением надвигающейся катастрофы. Которая для него началась с умирания театра — такого, каким его понимал и делал сам Юрский. Театра, который является средой, существенно влияющей на состояние умов в стране. Театра, в котором формулируются, критикуются, преображаются важнейшие идеи и ценности.

Зал на его спектаклях всегда был полон, но он чувствовал, что зрители недопонимают или вовсе не понимают послание его спектаклей. Полный зал в отсутствие зрителя — как это понять? Как с этим жить? Между прочим, я своими ушами слышал, как две дамы, выходя со страшного Reception, обсуждали, какой молодец Юрский и как хорошо выглядит для своих лет.

Изменилась социальная роль зрителя. Тот зритель, который шел на "Идиота" или "Горе от ума" в БДТ тех времен, когда там играли Смоктуновский и Юрский, приходил за откровением и потрясением. Он был готов и хотел понять, умнеть, меняться. Нынешний зритель приходит за имиджем самого себя. Он является в театр, чтобы обнаружить себя в роли человека передового ("в тренде"), модного, принадлежащего к людям тонким, образованным ("не у телевизора же сидеть") и желающего вращаться среди таких же достойных и прекрасных людей. Платежеспособный потребитель высокого класса — как требовать от него потрясений и внутренних перемен? Он же деньги заплатил.

Актерское искусство как наука (и волшебство) перевоплощений в современном мире под ударом. Какова ценность перевоплощения в мире, где почти не осталось правды? Где притворство и имитации тоннами льются с экранов телевизоров, из радиодинамиков, заполняют официальные сообщения власти и публикации в интернете?

Литература в том же положении. Пишут практически все, нас окружает бесконечный текстопад — одни социальные сети чего стоят. Можно писать точно, остро, вдохновенно, можно строить гениальные фразы. Но читатель готов довольствоваться и куда меньшим. Почитает ленту в фейсбуке — и утолит свой читательский голод текстовым фастфудом. Да и какой там голод. Все обкормлены всем на долгие годы вперед.

Вот чего не хватает сегодняшнему театру, искусству, кино, литературе, чтобы функционировать как прежде: им недостает зрительского и читательского ПРИДЫХАНИЯ. Того самого, которое заставляло вчитываться, вдумываться, истово искать смысл даже в трудных текстах, в сложных спектаклях, в авторском кино, в авангардных картинах. Вернется ли это когда-нибудь? Только тогда, когда привычки и принципы потребительства будут отвергнуты большинством образованных людей. Это приблизительно — когда рак на горе свистнет или после дождичка в четверг.
* * *
* * *
* * *
Сидеть долго — полчаса, час, два — где-нибудь в углу сада, жмурясь на солнце. Слушать летние звуки, несогласованные, не связанные друг с другом, но в то же время подчеркивающие, что впереди еще полно времени до конца дня: жужжание мух, басок шмеля, разделенный на коротенькие меховые легато (от одного цветочного аэродрома до другого), полеты стрижей, рассекающих небо тонкими дугами визга, призрачные звуки радио с дальнего участка, солнечные переливы жаворонка — а может, это и есть голос солнца? Более того, этот остаток дня потянется ленивее, свободнее, спокойнее, оттого что впереди еще множество таких дней. Сидеть и думать тысячи мыслей, таких же бессвязных и гармоничных, как летние звуки.
А потом прикоснуться к чему-то обжигающе-горячему — всего лишь книга, заброшенная полчаса назад и оставшаяся на солнцепеке.
Все это почувствовал — предчувствовал — за одно мгновенье, глядя на зимнее золото крестов Новоспасского монастыря сегодня на закате.
* * *
* * *
Горящих радуг след,
в стакане замерев
с водой,
ты преломляешь свет —
так преломляют хлеб —
со мной.
* * *
* * *
Мой главный авитаминоз — нехватка настоящего разговора. Существенного, личного, откровенного. Когда оживаешь в разговоре.
* * *
* * *
* * *
Умберто Брунеллески. Арлекин. 1914 г.

После лекции о масках, комедии дель арте и др. подумал. Как получается, что мы живем не бесконечной жизнью? Во-первых, потому что меняемся, то есть теряем себя прежних. Во-вторых, потому что живем только в виде самих себя и не умеем одновременно жить в виде кого-то еще. Ни в виде рыбы, ни в виде планеты Сатурн, ни в виде Айседоры Дункан. Сегодня Михаил, завтра Михаил, позавчера Михаил. Сколько можно, товарищи! Тот самый Блок, который написал самый безнадежный, самый отчаянный городской пейзаж («Ночь, улица, фонарь, аптека»), прогнал свою поэзию через десятки карнавалов. Маска и вообще артистизм — какой-то шанс выйти за пределы самотождественности, обреченной самоидентичности. Игра — или искусство? — неплохой способ улететь с планеты «я» и побыть кем-то еще. То есть, прожить больше, чем одну жизнь. Особенно в том случае, если не перестаешь быть собой.
* * *
Вспомнил вдруг, что в школу следовало приходить в белой рубашке, притом все пуговицы следовало застегивать. До седьмого класса это соблюдалось неукоснительно, а с восьмого учителям уже не хватало власти, но замечания они делать все-таки продолжали.
И это при том, что в программе значился "Человек в футляре", и преподаватели по литературе в соответствии с программой обращали внимание на чрезмерную укутанность, закрытость главного героя как на некую социальную девиацию.
Казалось бы, что дурного в расстегнутой верхней пуговице? А вот не надо! С этого и начинается распущенность! Так распоясываются! Сначала пуговицу расстегнуть, потом пошить в ателье брюки клеш, потом "битлы", вино, "Голос Америки", а там и до уголовщины рукой подать.
Помню, начиная с восьмого класса всегда расстегивал верхнюю пуговицу на рубашке, а то и две, но всегда помнил, что нарушаю запрет. Хотя, пожалуй, так было даже интереснее. И да, "битлы" не "битлы", а Пинк Флойд, БиБиСи, Библия, мистическая живопись последовали своим чередом. Выходит, важная вещь — пуговица.
* * *
* * *
На самые важные и интересные вопросы я не знаю ответов. Эти вопросы невозможно задать, настолько они интимны. Например, я не могу спросить даже у близкого человека: часто ли ты молишься? Каждый день? Это общие молитвы, которые ты выучил? Или это твоя собственная молитва? Она всегда одна и та же? Или каждый раз меняется в зависимости от того, что происходит день за днем в твоей жизни? Как ты называешь того, к кому обращаешься?
Я знаю это только про одного человека — про себя. А если такие вопросы зададут мне, не знаю, смогу ли ответить.

Но вот помню, я как-то решился сказать приятелю, с которым мы вместе заходили в церковь, что не могу заставить себя поцеловать руку священнику. И вдруг неожиданно оказалось, что и этот мой приятель точно так же сторонится этих поцелуев и ситуаций, когда пришлось бы это сделать. И после этого разговора я почувствовал, что дистанция между нами сократилась в десять раз или в сто.
* * *
* * *
Не без огорчения обнаруживаю уже много лет, что разучился ничего не делать. Не могу, как в былые годы, «полежать с книжкой», кино смотрю урывками, если только не иду в кинотеатр или не угощаю каким-то особенным фильмом гостя. Неусыпное «ничего не успеваю» заставляет проводит в занятиях выходные, каникулы, отпуск.

Даже в путешествиях вечно занимаю себя фотосъемкой и записями в блокноте, вероятно, чтобы не чувствовать вину за безделье. Вместо dolce far niente — «невыносимая легкость бытия», как изящно назвал Кундера невозможность прожить без призвания или того, что принимаешь за призвание. И это вовсе не достоинство, точнее, респектабельная ипостась вечной тревоги, которую не утолить никакими или мало какими делами. А ведь в детстве — сколько можно было пролежать на даче на втором этаже, читая книжку про растения или про микробов! Сколько часов провести на пруду, ожидая клева!

Безмятежность, божественное непонимание времени, великолепная лень — хоть зимняя, хоть летняя, — где вы? На кого вы меня покинули? И даже эти слова заменяют возможность сесть на диван и послушать, как тикают часы в тихий рождественский вечер.
* * *
* * *
* * *
Иногда находишь письмо из далекого прошлого и уже не чувствуешь себя автором. Скорее зрителем, которому показали окошечко в давно прошедшую жизнь.
Публикую не все и без указания адресата. Но улыбаюсь воспоминаниям который день.

IMG

IMG_7555


Дорогая!
Пишу тебе это письмо без всякой надежды на твое снисхождение. Ведь как может рассчитывать на снисхождение тот, кто ведет себя так по-свински, растаптывая чувства возлюбленной, как окурки папирос, плюя ей в душу, словно это не душа, а полоскательница или помойная ямка?!
* * *
* * *

Previous