AUM (nucisarbor) wrote,
AUM
nucisarbor

Category:

СКАЗКА О ДЕВОЧКЕ-ЛУНАТИКЕ

Жила на белом свете девочка и была она лунатик. По ночам, когда все в доме мирно спали, девочка вставала с постели и ходила, не просыпаясь, по дому. И не только по дому и не обязательно ходила и не просто по ночам. Жаль, нельзя показать всю историю быстро, как зажигают спичку. Но есть ведь радость и в том, чтобы посидеть часок у огня.

Звали девочку Лина. Она жила на окраине Москвы, в Перово с мамой, папой и быстро жующей морской свинкой по имени Константин. В большой квартире пахло свежепостиранным бельем и лимонными кексами, лампы горели празднично, даже когда не ждали гостей.

Девочке Лине исполнилось четырнадцать лет, у нее были русые волосы, при каждом шаге окатывающие плечо неспешной волной, весенние глаза и мягкие улыбчивые губы.
Лина не страдала лунатизмом, она была вполне довольный лунатик. Потому что все трудные, тягостные и неприятные дела она делала именно во сне.
Бывало, к примеру, так. Ночь на исходе, четыре часа утра. Спят родители, спит в опилках морская свинка Константин, спит весь семнадцатиэтажный дом на Братской улице. Спит и сама девочка-лунатик Лина. Но вот она открывает глаза, медленно отводит в сторону одеяло, ищет ногами пушистые тапки и идет на кухню. И вот, понимете ли, снится ей, что осторожно зажигается лампа, поворачивается ручка крана и бежит по рукам тепло. Капает на губку зеленый «Ферри», губка протирает тарелку за тарелкой, чашку за чашкой, вилку за вилкой. Потом тарелки, чашки и блюдца ополаскиваются чистой водой и ровными рядами встают на полку. Огонь от лампы сверкает в зубцах вилок, кривится в ложках, а потом гаснет – и снова приходит тихая ровная ночь.
Наутро проснутся все – а посуда вымыта, пол подметен, мусорное ведро пусто и чисто, а девочка выспавшаяся, отдохнувшая, глаза блестят утренней новизной. Мама с папой (а тем более морская свинка Константин) давно перестали за девочку-лунатика тревожиться. Даже наоборот, немного ей завидовали. А как иначе! Все трудности и неприятности ей практически снятся. Снятся уборки, болезни, приготовление уроков по химии и алгебре, снятся плохие новости по телевизору, снится ругань в очереди и драка на рынке.
Так уж было устроено: стоило начаться чему-то плохому, девочка-лунатик Лина моментально засыпала. Как свет, гаснущий в кинозале перед началом кинофильма. При этом глаза у нее открыты, говорит она звонко и к месту, читает, пишет, считает, шьет, готовит, все, что нужно, словом, делает, причем в лучшем виде, как полагается. Разве что не засмеется никогда.
Но стоит только неприятности рассеяться, Лина-лунатик просыпается и радуется жизни, что есть силы.
Вечером, перед тем, как лечь в постель, мама говорит девочке-лунатику: «Лина! Красавица! Надо бы траву Константину поменять. Контрольная через два дня по геометрии – четвертная. Готова? А еще посмотри на свои черные ботинки – на них места черного не осталось. Пляшешь ты по лужам, что ли?» Потом все желают друг другу приятного сна, гасят свет, ложатся.
А наутро морская свинка Константин копошится в чисто вымытой клетке, устеленной свежей травой, на столе тетрадь в клетку с решенными геометрическими задачами, а ботинки Линины блестят, словно в огнях витринной подсветки.
Очень даже удобно быть лунатиком! Здорово! Все радости переживаешь в бодром, ясном сознании, все заботы проходят во сне. А сон ведь, как всем хорошо известно, укрепляет силы и поддерживает здоровье.
Правда, были в этом и свои минусы. Ну, не в полном смысле слова минусы, а скорее, странности, что ли. Смотрит, к примеру, Лина-лунатик кино. Пока с героями все в порядке, она глядит на экран блестящими глазами, слушает в оба уха, щеки пылают румянцем, улыбка переливается на губах. Но стоит герою попасть в какую-нибудь передрягу, глаза девочки тускнеют, дыхание делается спокойным, ровным, и смотрит она на экран с безмятежным равнодушием. И пробуждается только тогда, когда дела опять идут на лад. А если фильм кончается плохо, она так и спит, пока не потекут последние титры.
Так и жила девочка-лунатик: в трудах и заботах, пока спала, в радости и вдохновении, когда бодрствовала. Таков был неизменный и прочный порядок жизни. Но однажды этот порядок разлетелся на мелкие осколки, точно подаренная любимая чашка.

Морская свинка Константин был зверь занятой и ничего не успевающий. Он ел, не покладая щек круглые сутки, но все равно не успевал, а потому ел очень быстро.
Как-то утром в субботу папа открыл дверцу клетки, положил туда лоскутки свежего салата, к которым морская свинка Константин сразу и направился. Тут у папы зазвонил телефон, которому папа сказал:
– Да. Еще бы. Нет. Нет! Нет!!! Немедленно и безо всяких условий. Ни в коем случае. Людочка, закажите два билета на самолет до Мурманска на четверг и гостиницу. Раз им телеграмм недостаточно, придется... Ладно, не забудьте про билеты.
Морская свинка Константин оторвался от своих занятий и смотрел на папу сквозь раскрытую дверцу клетки, точно говоря: вот расправлюсь с салатом – и полностью к вашим услугам.
А папа, с ненавистью посмотрев на телефон, шагнул из дома, громко прихлопнув дверь. Но клетка осталась раскрыта. От балкона потянуло свежестью, смешанной с детскими криками.
Константин сточил молодой салатный лист, а потом перешагнул порожек клетки, дрожа усами от любопытства. Сначала засеменил по столу, пересекая ромбы скатерти и принюхиваясь к сдобной муке между волокнами. Скатерть кончилась, и Константин шмякнулся в кресло, остановился, повел розовым носом... Потом, цепляясь коготками за петли обивки, полез вниз.

Его очень интересовала дыхание большого и неведомого, которое гуляло по комнате и явно начиналось за колыхавшейся шторой. Дверь на балкон осталась приоткрыта – и все из-за неприятного телефонного звонка. Если бы не две эти открытые двери, все бы обошлось. Ну, забился бы под ванную, ну, погрыз бы ножку у стула...

...Его нашли под балконом только на следующий день, и домой уже не понесли, а похоронили в Терлецком парке, неподалеку от круглого пруда, на зеленом холме под двумя древними ветлами. Три человека участвовали в прощальной церемонии. Отец клял себя за свою забывчивость, мама тихо плакала, а девочка Лина мягко глядела равнодушными глазами на горку свежей земли и бесчувственно улыбалась.

С этого дня она не просыпалась. Ходила по дому, как и прежде, завтракала, мыла посуду, гладила юбки, чистила ботинки, вставала под душ, расчесывала волосы и ложилась в постель. Но открыты или закрыты были ее глаза, она не смеялась, не прыгала, не хлопала в ладоши, не танцевала в своей комнате в обнимку с подушкой или бархатным бегемотом. Справедливости ради, она не плакала, не тревожилась и не мучалась воспоминаниями. Она спала, и вся ее жизнь протекала во сне.
Вот тут и наступила для родителей пора настоящего страха. Теперь они поняли, что сонное терпение дочери годится только для благополучных времен, когда нет настоящей беды. Такой беды, которую не перешагнешь одним шагом, от которой не оторвешься за несколько часов. А вдруг что случится с кем-нибудь из них? Неужто всю оставшуюся жизнь Лина проведет в сонном безразличии, не очнувшись ни на день рождения, ни на Новый год, ни для первого свидания, ни для настоящей творческой работы, которую немыслимо делать без вдохновения, волнений и тревог!

Начались хождения по истертому до залысин линолеуму больниц, по паркету частных клиник, по коврам в кабинетах медицинских светил. Были и в квартирах у ясновидящих. Ходили даже к шаману (хотя, казалось бы, каким ветром могло занести шамана в Южное Бутово?). Однако умные советы, пачки рецептов, сильнодействующие лекарства, травы с Алтая и свечи из Китая – все было напрасно.
Дни шли за днями, недели за неделями, пришла зима и опять ушла, а Лина оставалась в своем тихом чистилище, не радуясь, не плача и не смеясь, размеренно и безразлично.
«Вам бы надобно, господа хорошие, съездить во Францию, в Лион, – мрачно сказал, дергая себя за нос, профессор Теперикиди, – Есть там одна волшебная клиника, где практикует коллега Огюст Бернье… Дороговато, конечно, дороговато… Но здоровье ребенка, понимаете… М-да... скорей бы уже лето» – прибавил он, неприязненно глядя на мартовский снег и постылые зимние шапки редких прохожих.

Папа и мама спешно составляли список друзей, родственников и просто хороших знакомых, у которых можно было бы занять денег на поездку, как в один прекрасный день (а именно, четырнадцатого марта) все переменилось. В этот серенький мартовский день, когда по небу ехали с разной скоростью грузовые тучи, Лина-лунатик проснулась. И не просто проснулась, а вообще перестала спать.


В школе были новости. Началось сразу после зимних каникул, когда в Линину школу прислали практикантов из пединститута. В основном девушек – историчек, биологичек, математичек. Но среди них оказался и парень, щупленький, небольшого роста, с птичьим хохолком. Учился он на худграфе, прикрепили его к девятому классу преподавать черчение. Звали практиканта Константином Петровичем. Тезка морской свинки.
Этот Константин Петрович сначала просто подменял учителя черчения и рисования, а потом вдруг вызвался вести кружок аэрографики. То есть рисования аэрографом и баллончиками. Сначала в классе отнеслись к этому равнодушно: какой-такой кружок, кружки учителям нужны, еще одно грузилово после уроков.
Но практикант поступил по-хитрому: устроил рекламную акцию прямо на уроке. Дело было так. Уже прозвенел звонок, а учителя не было. Ребята понемногу выкладывали учебники, альбомы и пеналы, кто-то кидался тряпкой, кто-то слушал музыку по мобильному. Вдруг дверь раскрылась, и в класс вошли двое взрослых парней в темных очках и с капюшонами, натянутыми до самых бровей. В мешковатых штанах, кроссовках, причем у одного из кармана свешивалась огромная блестящая цепь. Ни с кем не здороваясь и не проронив не слова, парни в мгновение ока сбросили тяжелые рюкзаки, закнопили всю доску большими листами оберточной бумаги и достали добрую дюжину чумазых баллончиков с краской.
Крышки с баллончиков слетали с тихим чпоком, как пробки с колы, – и пошла музыка шипящих дымков, и понеслись по бумаге гибкие линии и яркие влажные пятна. В классе запахло авто-мастерской. «Слышь, это ж наш Константин Петрович!» – крикнули с первой парты.
За полчаса три квадратных метра бумаги сплошь заросли афишными радугами: вот дом с раскрытым окном и выпорхнувшей из окна занавеской, вот три кота-рэпера, глумливо тусующихся на крыше, вот шторм из небывалых гербер аж до третьего этажа, а вот и девчонка-подросток в бейсболке, летящая на оранжевом скейтборде через зеленое небо. Лихая девчонка, посмотришь – дух захватит.
И это в школе!
В классе!
На пятом уроке!

Шум стоял такой – хорошо, завуча в их крыло не занесло.
На следующий день о кружке Константина Петровича знала вся школа. На переменах его одолевали ученики из младших классов, а также школьницы из параллельных десятых. На занятия в класс вносили стулья из других помещений, сидели на подоконниках.

И конечно, первым в кружок записался весь десятый класс «а», причем кто-то на радостях вписал и Лину-лунатика. Ну а Лине что? Лине все равно. Она вяло улыбалась чему-то, чего не мог видеть никто, да и сама она, пожалуй, не видела.

Было дано задание принести на первое занятие по два баллончика автомобильной краски и резиновые перчатки. Лина не принесла ничего. Все старались, что было сил, она одна блекло смотрела на свой мольберт и медленно гладила рукой лист бумаги.

Не сразу почуял неладное Константин Петрович: мало ли кто как ведет себя на уроке, притом ведь скорее заметишь шумного ученика, чем тихоню. А шума было – хоть отбавляй. К Лининому равнодушию давно привыкли. И все же он ее заметил именно на фоне всеобщего радостного беспорядка.
Уже на втором заседании кружка практиканту попалось на глаза завороженно-безразличное тонкое лицо, и с этого момента все время оказывалось в центре внимания. Хотя это было совершенно непедагогично, теперь он делал все, чтобы эта сонная красивая девочка, странно взрослая среди своих растрепанных веселых одноклассников, обратила внимание на него.
Он заговаривал – она молчала или отвечала ровно и односложно. Он протягивал ей баллончик, она брала, кивала головой да так и оставалась в созерцательной неподвижности. Однажды Константин Петрович явился в класс с большим чемоданом на колесиках. Ну, все конечно принялись хохмить, дескать, уезжаете от нас, Константин Петрович, в дальние края, к бабушке на каникулы, на кого нас покидаете и все в таком духе. Но Константин Петрович расстегнул чемодан и достал оттуда машину – не машину, мотор – не мотор, какой-то черный цилиндр на подставке с проводками и трубками, потом – шланг резиновый и наконец – небольшую плоскую коробочку, перемазанную красками.
– Вы это что задумали, Константин Петрович? – спрашивают его, – Мину в классе заложить или машину времени мутите?
А он ловко так разматывает шнур, натягивает шланг на форсунку и закручивает проволочкой, раскрывает коробку, а там – какая-то большая авторучка с блестящим никелированным баллончиком на спине. Странный прибор. Четыре флакона с разноцветной тушью, мягкая тряпка, длинная кривая игла рядком располагаются на столе.
– Что это, Константин Петрович? Ну скажите!
– Это, дети, аэрограф.
– Мы не дети. А что вы будете с ним делать?
– Сейчас увидите.
И вот вилка с щелчком входит в розетку, компрессор оживает, дрожит, покачиваясь на пружинах, шланг напрягается, сглатывает воздушные потоки. Константин Петрович берет аэрограф, осторожно, приоткрыв рот от аккуратности, заливает немного туши и идет прямо к Лининому мольберту. Шланг подпрыгивает и извивается. Кружковцы – за ним.
Лина смотрела мирным невыразительным взглядом куда-то мимо Константина Петровича и даже мимо мольберта. Практикант взял аэрограф поудобнее, несколько раз нажал на педальку пальцем, сначала фыркнуло воздухом, а потом на уголок листа вылетел черный дымок, в середине которого набухла капля туши. Набухла и поползла вниз кривой струей. Константин Петрович нахмурился, посмотрел внимательно на Лину и сделал легкое движение по-над бумагой. Воздушная, нежная линия прошла по белому. Еще цепкий взгляд, быстрое шипение, – и к первой линии прибавилась вторая, бледнее и тоньше. В классе не раздавалось ни слова, только шипел и фыркал компрессор. На листе ватмана рождалось лицо – новое лицо Лины-лунатика. Только глаза на этом нарисованном лице жили и сияли, а губы раздвигала счастливая улыбка. Одноклассники значительно переглядывались, как бы хмыкая взглядом.
А Константин Петрович не обращал внимания ни на кого, кроме своей модели. Он был бледен и сосредоточен. И улыбнулся только тогда, когда все было закончено. Туманными, дымчатами переливами смотрело из пространства счастливое лицо девочки, и веяло от лица приближением весны, дальней музыкой и тайной.
«Наш Костя, кажется, влюбился» – шепнула Алла Вострикова Ольге Гудь, но хохотушка Оля на этот раз не засмеялась. Все чувствовали, что происходит что-то необыкновенное, неправильное, что-то такое, на что посторонним лучше не смотреть, однако не смотреть было совершенно невозможно. И дело было не только в том, что учитель (пусть даже и практикант) бросил весь класс ради того, чтобы рисовать одну-единственную ученицу, но еще и в том, что происходило с самой ученицей. По мере того, как на ватмане появлялся рисунок, девочка начала меняться. Щеки ее порозовели, она стала глубже дышать. Губы ее шевелились, точно пытаясь вспомнить какие-то слова, ресницы трепетали.
Вдруг она вздрогнула, хихикнула, быстро взглянула на Константина Петровича и покраснев, тут же отвела взгляд. Лина-лунатик проснулась. И кто знает, что бы еще случилось в классе, но прозвенел звонок – и в дверях показались восьмиклассники, очередные любители аэрографики.

С этого дня, с этой минуты безразличие, сон и покой покинули ее. Что бы Лина ни делала, она смеялась, напевала, пританцовывала, а еще вздыхала так, как может вздыхать только очень счастливый человек: ах, как же все хорошо! Не было ни одного дела, которое могло бы испортить ей настроение. Уборка, готовка, решение задачек, очередь в парикмахерской – все было в радость. Лина ерошила свои густые русые волосы, смотрела то в туманные дали, то на окружающих, как на своих самых дорогих друзей. Все было в радость, и не было ни сна, ни покоя. А на уроках черчения и на кружке аэрографики она светилась так, что школа смело могла экономить на электричестве.
Лина обращала взгляд на практиканта всякий раз, как он отворачивался: взглянуть в глаза не хватало смелости. От бессоницы она ужасно похудела, но была свежа, бодра и здорова, как никогда прежде. Родители опять не могли решить, радоваться ли такой бодрости или искать новых докторов.
А художник-практикант тоже худел, тоже не спал ночами. Может быть, он полюбил Лину-лунатика потому, что чувствовал себя ее спасителем (ведь нам дороги все, кому мы сделали даже самое малое доброе дело). А может, просто заступил за ту черту, после которой чувство уже не остановить. Но он был учитель, а она была ученица, и он не мог ни открыться, ни встречаться с ней. Поэтому художник мрачнел день ото дня, умолкал, не окончив фразу, отвечал невпопад и все чаще рисовал грозовые тучи, одинокие фигурки и поваленные деревья.

А потом практика закончилась. Практиканты, которые помогали вести уроки и кружки, пришли в школу в последний раз. Класс обступил Константина Петровича. Школьники хмурились, школьницы теребили его за рукав свитера, ныли жалостными голосами:
– Ну Константин Петрович, ну оставаааайтесь, че вы!
– Константин Петрович, мы же будем без вас скучааааать.
Константин Петрович отвечал коротко, вежливо, невесело, смотрел в сторону. Именно из-за своей хмурости сейчас он выглядел совершенным мальчишкой, растерянным и взъерошенным. Лина-лунатик не отводила от него глаз, а он не решался взглянуть на нее. Наконец, прозвенел звонок. Поднялась последняя волна жалобного ропота. Практикант поднялся из-за стола, обнял класс прощальным взглядом и пошел – но не к двери, а прямо к Лининой парте. Она опустила глаза. А когда подняла, практикант исчез. На столе перед ней лежал черный конверт, на котором серебряными буквами было выведено: ЛИНЕ.

Шум провожающих стихал в дальнем конце коридора, и наконец, стало совсем тихо. Прижав конверт к груди, она достала из пенала пилочку для ногтей, вышла из класса и остановилась у окна. Через две минуты она увидела, как практиканты выходят из школы, спускаются по ступеням и идут через двор. Сердце ее сильно билось от желания броситься вдогонку, что-то сказать, взять за руку, остановить. Но Лина не двинулась с места. Потом, вспомнив про конверт, спустилась в холл рядом с кабинетом директора (здесь всегда было пусто), села на краешек одного из кресел, в которое запрещалось садиться простым смертным, и осторожно, миллиметр за миллиметром, вскрыла конверт.

В конверте оказалась записка:

Здравствуй, Лина! Сегодня я прощаюсь с тобой, хотя мне совсем этого не хочется. Однажды ты перестанешь быть школьницей, подрастешь и – кто знает? – может быть, мы еще с тобой встретимся. Может быть, к тому времени ты меня не забудешь и мы сможем разговаривать, рисовать, гулять, ходить в кино и есть мороженое вместе. А пока, если хочешь сделать мне доброе дело – пожалуйста, будь счастлива! К.

Кроме записки в конверте оказалась самодельная открытка: два нахохлившихся снегиря на рябиновой ветке.
Машинально положив записку с открыткой обратно в конверт, она вернулась в класс за вещами и вышла из школы. Ветер утешительно коснулся ее лица. Прежняя Лина-лунатик впала бы после случившегося в полу-забытье, щадящее ее чувства. Но теперь она не уснула. К тяжести расставания, к отчаянию примешивалась такая сильная радость от того, что с ней происходит, такая гордость, что вместо того, чтобы уйти в прострацию, она заплакала.
Впервые в жизни она рыдала – сильно, долго, и плач сотрясал, обновлял, переделывал ее. Она плакала, идя к дому, не обращая внимания на сочувственные и любопытные взгляды, плакала в лифте, а потом еще у себя в комнате. Плач ее длился минут сорок, как урок, а потом она легла и заснула.
С этого дня она спала по ночам, а днем жила полной жизнью. Радовалась, печалилась, тревожилась, грустила, удивлялась, млела от удовольствия, сердилась и ликовала.

А что ее разбудило, то пусть и вас разбудит.
А что ее успокоило, пусть и вас успокоит.
Subscribe

  • СКАЗКИ И ПРОСТОДУШИЕ

    Впервые в жизни моя книга попала в шорт-лист какой бы то ни было премии. Приятная новость. Но! Это не взрослая серьезная премия, а «Большая…

  • ТАНЕЦ КОСМИЧЕСКИХ ПОКРЫВАЛ

    Звезду «Фоли-Бержер» Лои Фуллер считают основательницей танца модерн. В сущности, она взяла за основу любимое развлечение…

  • КТО ИНОАГЕНТЫ?

    У меня есть книга, где опубликованы письма отцов, заключенных в советские концентрационные лагеря, своим детям. Авторы этих писем не знали, дойдет ли…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 45 comments

  • СКАЗКИ И ПРОСТОДУШИЕ

    Впервые в жизни моя книга попала в шорт-лист какой бы то ни было премии. Приятная новость. Но! Это не взрослая серьезная премия, а «Большая…

  • ТАНЕЦ КОСМИЧЕСКИХ ПОКРЫВАЛ

    Звезду «Фоли-Бержер» Лои Фуллер считают основательницей танца модерн. В сущности, она взяла за основу любимое развлечение…

  • КТО ИНОАГЕНТЫ?

    У меня есть книга, где опубликованы письма отцов, заключенных в советские концентрационные лагеря, своим детям. Авторы этих писем не знали, дойдет ли…