Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

nux

ОБЫКНОВЕННОЕ ЧУДО

Было несколько фильмов, которые сказались на моей жизни серьезнее, чем это позволено кино. Или, возможно, именно так, как и положено искусству. Один, просмотренный, положим, сорок раз и невольно выученный наизусть до тончайшего шороха платья, до закадрового полувыдоха, подтолкнул уйти из дома и начать заново собственную историю. Другой вынудил дать клятву переступать через страх даже тогда, когда бояться вполне извинительно. А каким откровением была «Неоконченная пьеса для механического пианино»!

Теперь главное. Видя впервые фильм «Обыкновенное чудо», я не мог понять, откуда драматург, режиссер, художник и актеры знают, что со мной происходит. Это был фильм про мою любовь, только мою, никем больше не пережитую, и он дался мне так же тяжело и так же окрыляюще, как и само чувство. Ни единой фальшивой реплики, ни одного ненужного образа, ни единой ноты, без которой можно было бы прожить. «Теперь я читаю книги только про медведей», и этот голос...
Когда через много лет я познакомился с Евгенией Симоновой, понял, что не смогу ей сказать о пережитых чувствах, а сейчас, пожалуй, и сам фильм боюсь смотреть, потому что чувствовать слабее и более отстраненно не согласен.

Искусство учить чувствовать, когда заставляет поверить, что открытые нам на страницах, на полотнах, на сцене чувства — наши собственные. А ведь именно оно, искусство, показало нам, до какой высоты может воспарить или в какую пропасть свалиться наша душа, было проводником на ту высоту и в эту пропасть.

«Слава храбрецам, которые осмеливаются любить, зная, что всему этому придет конец. Слава безумцам, которые живут так, как будто они бессмертны, — смерть иной раз отступает от них. Отступает, ха-ха-ха! А вдруг ты и не умрешь, а превратишься в плющ, да и обовьешься вокруг меня, дурака. Ха-ха-ха!

(плачет)»
А это уже не кино — во всех смыслах слова.
nux

ВЫСТАВКА. НЕ ПРО ПОПУ

Женщины, которые смотрят на других женщин — зрелище, порой не уступающее зрелищу самих женщин. Возвращался домой в метро. На Парке культуры подхожу к эскалатору. Прямо передо мной движется молодая блондинка, в полной мере и абсолютно довольная жизнью и собой. Не знаю как объяснить, просто чувствуется. И особый предмет ее довольства — обтянутая шелком попа, звонкая, как колокол на башне вечевой.

Существуют специалисты-музейщики, которые умеют представить скульптуру или, скажем, горшок на выставке. Найти пьедестал, подобрать витрину, фоновый материал, освещение. А среди женщин бывают такие специалисты, которые умеют сделать выставку из самой себя. Или из лучшего в себе. Вот здесь так и было. Но если вы думаете, что я хотел написать про попу, то вы ошибаетесь.

Так вот, я иду к эскалатору, впереди екает выставочный образец, а сбоку движутся люди, которые меня обгоняют. В том числе вижу краем глаза девушку, которая тоже вполне себе экспонат, но при этом не терпящий другие экспонаты. И она смотрит на вышеописанное шелковое еканье безо всякого удовольствия. Да что там, прямо неприязненно глядит. От такого взгляда что-нибудь может прокиснуть или лопнуть. Но не сегодня. Сегодня плохой день для прокисания и лопания. Убедившись, что избавиться от раздражающего объекта не получается, девушка обгоняет и меня, и блондинку, и отчаянно рвется вверх, туда, где можно забыть обо всем суетном и наносном.

Все описанное занимает несколько секунд, но еще до того, как я достигаю эскалатора, вижу, что мимо быстро шагает молодая женщина, одетая по-мусульмански: фиолетовое платье в пол, черный хиджаб. Она обгоняет меня, потом блондинку, причем по дороге задевает ее попу сумочкой.
Я замираю: сейчас она обернется и посмотрит на довольную собой и жизнью красотку — как? Презрительно? С осуждением? Сдержанно? Все эти варианты я успеваю просчитать за доли мгновения, пока не вижу лицо мусульманки. И вот поворот головы совершился, и — о чудо! — прекрасный, приветливый, извиняющийся взгляд. Совершенно добродушный и искренний.
И если все увиденное напоминало стремительно движущуюся выставку, то это выражение лица было как раз той картиной, ради которой эту выставку стоило посетить.
nux

Андреа Мантенья. РАСПЯТИЕ. 1457–1460. Лувр

_IMG_9685 (2)

Главное остается непонятым. Великое – незамеченным. В любимом "Падении Икара" Брейгеля-старшего фигурку Икара не сразу найдешь. В чем тут суть? В том, что нет единого – хотя бы на минуту – центра мироздания? В том, что важное нужно уметь разглядеть, и никто, кроме тебя самого, об этом не позаботится?

Распятие в картине Мантеньи – одна из тысяч казней, происходящих на этом месте. У камня слева свалены черепа от прежних распятий. Римские солдаты разыгрывают в кости хитон распятого, болтают о новостях, а всадник, любопытствующий происходящим, смотрит вовсе не на Христа, а на одного из разбойников. Толпы идут по дороге из города и в город, погода хорошая, трава и деревья растут, как ни в чем не бывало.

Взгляд Мантеньи – не кощунство, не стремление показать главное событие Священной истории наособицу. Это другая степень вживания. Другая мера реальности, как в его же "Мертвом Христе". Горе мирового масштаба, которого не слышно за шумом будничной жизни. Бог, которого не признают не только за Бога, но и за человека. Только горе матери, учеников, друзей – только оно, потерянное в просторах и толпах, по-настоящему откликается на произошедшее. Их плач – он и по равнодушному миру, за который была отдана жизнь человека, она же жизнь Бога.

Collapse )
nux

ВЕТКА ШИПОВНИКА

Эта ветка шиповника в стеклянном сосуде с водой - не Мане, не Сезанн и не Дерен. Это Паоло Веронезе. Живопись, от которой голова идет кругом во всех смыслах слова. Прозрачность, прохлада воды, блеск мгновения - в несколько мазков. Мазки сплавлены на картине, как на палитре - и влажная сиюминутность преодолевает без малого пятьсот лет, не потеряв ни секунды свежести.

4
nux

ПРО ЛЕВИТАНА

Левитан погружен в русский пейзаж так, словно ничего, кроме пейзажа этого больше не существует. Кроме этих далей, кроме этой осени, кроме этой бедности, помимо России вообще. Это как упасть в траву и глядеть из нее: вот он, мой мир.
Левитан понимает природу как источник непроходящих чувств. Чувств, которые связаны с пейзажем и запоминаются надолго, на всю жизнь. При этом для Левитана важно, чтобы эти глубоко въедающиеся чувства были соединены с самыми обычными картинами, доступными каждому и породняющими каждого с каждым. Он пишет то, про что можно было бы сказать «ну и что?», но так, что ничего подобного сказать невозможно.
Вот в XVII–XVIII вв. существовал жанр «необычное в пейзаже»: какое-то особо разросшееся или прихотливо изогнутое дерево, необычно нависшая над дорогой скала, удивительная птица на ветке. В романтическом пейзаже XIX в. экстраординарным чувствам соответствуют экстраординарные состояния природы: буря, шторм, пожар, землетрясение, гроза («Гром, молния, ветер! При вас торжественно даю я клятву: она моею будет, она моею будет, моей, моей иль умру!»). Так вот всех этих крайностей, любой экзотики Левитан избегает. Поле, стога, деревенская дорога, лужи в колеях, розовый закат на крышах изб, заросли травы в овраге, душные от летнего солнца. Никакой экзотики, но именно в привычном найти щемяще-родное (по которому будешь скучать в разлуке, чье узнавание связано с учащенным сердцебиением, с необъяснимо сладкой тоской) – вот как устроено зрение Левитана. Кстати, помимо зрительных ощущений при взгляде на его пейзажи почти всегда возникают ощущения температурные: то знобит, то припекает, то прохватывает ветерком.
И еще одно обстоятельство, прочно связанное с предыдущим: для Левитана важно переживание времени. Точнее, момента, мгновения – то ли границы между днем и вечером, когда задумчивость вот-вот превратится в уныние, то ли первого весеннего тепла, то ли тишины перед дождем.